Фотоматериалы:   1  2  3  4  5

Леди энд Гамильтоны

Его имя при жизни, а особенно в первое послевоенное десятилетие, стало легендарным. Слова "вратарь" и "Хомич" несут одну смысловую нагрузку. Хомич первым внес романтику в игру вратарей. Летающий в рамке ворот, он делал футбол зрелищем захватывающим. Его фотографии множились миллионными тиражами, о нем написаны тысячи статей, очерков, эссе. И все в восторженных тонах: так он играл. В перечне самых ярких звезд "золотого" периода советского футбола фамилия "Хомич" всегда стояла первой, и не только потому, что команда начинается с вратаря.

Кто знает о том, что легендарный "летающий" голкипер сразу после знаменитого послевоенного турне московского "Динамо" по Англии едва не... оказался за решеткой. Да-да, того самого турне, после которого Хомич прогремел на весь мир не только своей гениальной игрой, но и комичным спичем на банкете. После войны ведь были страшно популярны трофейные немецкие, а еще американские и английские фильмы, повалившие в Союз валом. Ну и среди них в первых рядах, естественно, ''Леди Гамильтон". И вот сходивший, как и все в ту пору, от этих фильмов с ума Алексей Хомич поднялся с бокалом, чтобы выпить за здравие друзей-соперников и начал приветствие словами: "Леди энд Гамильтоны!"...

Но вот такой Хомич, улыбчивый, удачливый, однажды зимним вечером 1971 года вдруг рассказал мне совсем другие истории, такие, что, если бы я сам не услышал их от Алексея Петровича, то, возможно, усомнился бы в их правдивости. Уж кто-кто, а он даже в те страшные годы казался просто недосягаемым для ведомства Лаврентия Павловича Берия. Разумеется, в семьдесят первом и речи не могло быть о том, чтобы написать о звонках с Лубянки, раздавшихся в квартире Хомича как раз в те самые дни, когда чуть ли не вся Москва часами простаивала у его подъезда, чтобы хоть мельком увидеть парня, только что заставившего в отчаянье валиться на траву, обхватив голову руками, лучших форвардов родины футбола.

Потом начались перестройка к гласностью и по всем газетам - журналам потянулись жуткие подробности преступлений энкавэдэшников-кэгэбэшников. Наверное, стоило написать о едва не сфабрикованном "деле Хомича" тогда. Но что-то помешало, и я сейчас уже даже не смогу сказать толком - что. А впрочем, имеет ли это сейчас хоть какое-нибудь значение? Bедь несмотря на то, что с тех пор, как Хомич рассказал мне эту историю, прошло двадцать семь лет, тот зимний вечер, когда мы, возвращаясь из Лужников, прошли пешком практически через всю Москву, я помню так же отчетливо, словно все произошло только вчера...

...В Лужниках, на Большой спортивной арене, тогда работал кинотеатр "Рекорд" Даже в период застоя он пользовался завидной популярностью. Кроме спортивных, на его экране шли лучшие иностранные фильмы, а главное - те советские ленты, которые по цензурным соображениям показывались лишь на "втором экране" и не получили широкого проката. Много лет в "Рекорде" директорствовала Екатерина Дмитриевна Енченко, удивительная женщина, прошедшая практически всю войну. Работала она здорово, с выдумкой, Именно ей пришла в голову отличная идея перепрофилировать "Рекорд" в кинотеатр спортивного фильма. Самое интересное, что ей это удалось во многом благодаря тому, что начальником управления кинофикации Москвы работал ее бывший ученик.

И вот в "Рекорде" торжественное открытие. Среди приглашенных знаменитый режиссер Элем Климов, легендарный прыгун в высоту Валерий Брумель. великий конькобежец Виктор Косичкин и, разумеется, Алексей Хомич. Мероприятие протокольное Енченко сумела превратить в событие запоминающееся, чему способствовали воспоминания о поездке "Динамо" в Англию Хомича, рассказ Брумеля о победе на Олимпиаде 1964 года, стихи Косичкина, а затем в кабинете Енченко, как у нас принято, пошло неформальное застолье. В отличие от нынешних презентаций, где еда и выпивка на халяву, где жадно прилипают к столу десятки посторонних, не имеющих отношения и данному мероприятию людей, запихивая в "дипломаты" и сумки недопитые бутылки водки и провиант, это было соответственно времени скромное застолье, без излишеств и показухи - бутерброды, кислая капуста, огурчики и в скромных дозах водочка.

Мы с Алексеем Петровичем выходили вместе. Стоял чудный зимний вечер, тихо падал снег, причудливо кружась в воздухе.
"Борь, ты только посмотри, как хорошо,
- Хомич, надевая перчатки, глубоко втянул в себя свежий морозный воздух. Весело, по мальчишески махнул рукой:
А что, давай, прогуляемся по набережной пешком"
Разве я мог отказаться? Нет, не потому, что мы были хорошо знакомы, много общались по работе, ведь Хомич, закончив свою карьеру, стал прекрасным фотографом, мои статьи часто иллюстрировались его снимками. Скорее тут было другое... Просто, как все мальчишки моего поколения, я бредил тем фантастическим турне московского "Динамо", теми матчами, после которых вся Европа заговорила о нашем футболе с опаской и восхищением. Как и все мальчишки Союза, я был в Хомича просто влюблен и, даже познакомившись с ним много лет спустя, где-то в глубине души сохранил это детское чувство.

Мы быстро миновали Дворец спорта и вышли на Саввинскую набережную. Оба были под впечатлением удавшегося вечера, поговорили о подвижничестве Екатерины Дмитриевны, об изломах судьбы Брумеля. И вдруг я, сам не зная, к чему, сказал:
- Вы счастливый человек, Алексей Петрович!
Нет, это был не вопрос, это было утверждение,
- Это почему ты так считаешь?
- с чуть заметной усмешкой спросил он
- Да потому, что вы относитесь к очень редкому числу людей, которых любит и народ, и правительство... Бобров, Кобзон, Зыкина, Яшин...
- Русланова.
- подсказал Хомич и вопросительно посмотрел на меня.
- Да нет, Русланова в лагерях тюремной баланды нахлебалась,
- возразил я и понял, что он тоже слышал об этом.

Помолчали, и мне казалось, что тема закрыта, но Хомич вдруг сказал: О том, как меня правительство любило, расскажу. Об этом никто не знает,
...В 1945 году мы вернулись из Англии с победой - четыре матча, две победы, две ничьи, 19 мячей забили. Тогда мы слабо понимали, что это была, прежде всего, победа политическая. Пусть так. Нас торжественно встретили, команда и все игроки получили восторженную прессу, наши портреты не сходили с газетных полос. В общем, любимцы, герои. Начался новый сезон. На нашей загородной базе затеяли ремонт, и команда временно перебралась на стадион "Динамо". Не помню,
- Хомич задумался, - нет, точно, по телефону меня вызывают на Лубянку, в министерство. Понятно, какое. День, время, подъезд. К чему бы это, зачем? Вины за мной нет, и все же холодок нервозности поселился в груди. Прибываю в назначенное время. "Хомич? Алексей Петрович? — На входе меня ждал человек, - следуйте за мной". Проходим коридорами, останавливаемся у двери с табличкой "следователь", фамилию не помню. Вхожу, здороваюсь, ответа нет. Следователь пристально на меня смотрит, изучает, затем достает из стола пачку фотографий и на приставном столике раскладывает штук семь-восемь. Все так же молча указывает на фотографии, я всматриваюсь: на всех - группами наши футболисты и неизвестные мне люди. Нахожу и себя. Следователь металлическим голосом спрашивает: "Почему на всех фотографиях этот человек рядом с тобой?" Еще раз тщательно вглядываюсь: и в самом деле, один и тот же человек рядом со мной, "Не знаю, не знаю". Следователь долго и пристально пронзает меня взглядом, как бы пытаясь понять, не вру ли я. И вдруг: "А ты знаешь, Хомич, кто с тобой рядом?" - наступает пауза, он опять меня испытывал, - Это господин Седов, он русский, предатель, из Германии убежал в Англию, работает на Би-би-си и клевещет на нашу страну". Меня буквально бросило в жар, ощущение такое, будто меня облили горячей водой: предатель, враг и везде рядом со мной. Почему? Откуда он взялся? Гнетущую, удушающую тишину прервал следователь: "Иди, Хомич, и подумай. Нужно вспомнить. Мы тебя вызовем".

В глазах темно, как добрался до "Динамо" - не помню. Отбой, но уснуть не могу: "Мы тебя вызовем" стучит в голове. В комнату входит Михаил Иосифович Якушин, взглядом охватывает отдыхающих футболистов и сразу же понимает, что со мной что-то происходит. Все ему точно, до деталей, рассказал.
- Успокойся, больше тебя никто не вызовет. Поверь мне.
Якушину я верил всегда и во всем. Слова тренера, его уверенность меня успокоили. Вызовов не было. Матчи, тренировки, переезды - и я забыл о вызове на Лубянку.

Но через несколько лет Михаил Иосифович сам рассказал мне, как он похоронил историю с фотографиями. Зная ситуацию в стране и понимая, что следователь из ничего может организовать "дело", Якушин на следующий день дозвонился в секретариат Кобулова (заместителя Берии, курирующего футбольную команду) и был принят. Выслушав Якушина, он снял трубку прямого телефона: "Скажи (фамилия), чтобы он оставил Хомича в покое. Ему что, заняться нечем?"

Мы довольно долго шли молча, каждый думая о своем, Если уж всемирно известного вратаря, любимца страны, к тому же игравшего за "Динамо", мог по надуманному подозрению вызвать, хамски разговаривать, угрожать рядовой следователь, то как бы он вел себя со Жмельковым, Акимовым, Никоноровым? Ситуацию с одним вратарем я мысленно перекинул на вратарей "Спартака", "Торпедо", ЦСКА. И сказал об этом Хомичу, - Ты о футболистах? Да они полстраны в лагеря загнали, Правда, понял я это значительно позже, когда мне один старик, отсидевший семнадцать лет по ложному доносу, рассказал историю своей жизни. Как-нибудь тебе расскажу.

Мы снова умолкли, на этот раз надолго. Дошли до развернутой книжки - здания СЭВ-Алексей Петрович остановился:
- А хочешь, расскажу еще одну историю из той же оперы? Она, правда, уже скорее смешная, но тоже с грустным оттенком. В 1952 году из московского "Динамо" меня отчислили. И тут же я получил приглашение в Минск, команда называлась "Спартак". Приехал туда, быстро оформил все дела и собрался домой. Перед отъездом минский кадровик попросил меня привезти из Москвы справку о том, что из "Динамо" я отчислен по таким-то причинам. Дело в том, что я переходил из команды столичной, ведомственной, в периферийную, и минское руководство справедливо хотело избежать трений с всесильным столичным ведомством.

Раньше, когда я приходил в отдел кадров, все вопросы решались с улыбкой и мгновенно. На сей раз, скупо поздоровавшись, начальник уперся в меня взглядом: что, мол, еще нужно? Объясняю суть просьбы. Кадровик выдал несколько телефонных звонков, говорил приглушенно, прикрывая трубку ладонью, видимо, согласовывая текст бумаги.

Через некоторое время я побывал в гостях у Хомича на Кутузовском проспекте, и он показал мне справку. Она хранилась в папке с документами и записями особой важности.

Борис ЛЕВИН, Фото Анатолия БОЧИНИНА.